С Борисом Турецким я познакомился в 58-м году, но его работы того времени оценил, как следует значительно позднее — в 90-х годах, когда его стали активно выставлять. Меня эти наброски — в основном черной тушью — привлекают тем, что хочется назвать чистотой первого шага.
Человек, как известно, обладает пятью чувствами. В своих ранних работах Турецкий пользуется только одним — осязанием, он работает наощупь. Но это часто случается — ограничение внешнего восприятия активизирует внутренние силы, прежде всего воображение. В этих работах есть и большая самостоятельность.
Похожий «первый шаг» можно найти и у других художников 50-х и 40-х годов, например, у Сулажа, у де Сталя, но в работах Турецкого ощущается его глубокая вера в то, что этот «первый шаг» сделан в правильном направлении, такая вера исключает возможность подражания, заимствования.
Следующий его период был для меня неожиданностью. Это уже конец 60-х, я у него, и он демонстрирует огромные листы бумаги с какими-то чудом держащимися на них гуашевыми изображениями (все они уже требовали немедленной реставрации). Это мрачноватый гротеск, и стиль гротеска — достаточно определенный — Турецкий выдерживал на протяжении ряда лет.
Мы с Борисом работали (зарабатывали деньги) в одном месте — это Заочный народный университет искусств, сокращенно ЗНУИ. Он давал поддержку многим известным теперь художникам: Касаткину, Гросицкому, Рогинскому, Ратнеру, даже Куперману, даже Чуйкову... Борис относился к этой работе, как мне казалось, с излишней серьезностью, но таков был его характер. Он даже придумал нечто вроде метода...
Вспоминается эпизод: мы идем с ним по Покровке — тогда улице Чернышевского. При расставании (моей целью были Покровские ворота, его — Потаповский переулок, место нахождения ЗНУИ) он произнес: «Ведь мы работаем для музеев». Ничто в окружавшей жизни не давало повода для подобного оптимизма, но теперь, видя то внимание, каким пользуется его наследие, я склонен считать его пророком...
Как он держался? На первый взгляд мог показаться даже тяжелодумом: на вопросы отвечал не сразу, что-то как будто обдумывал... Но ответ всегда был и неожиданным, и точным. Он обладал уверенным и своеобразным мышлением. Несмотря на уверенность в ожидающем его признании, о чем сказано выше, Борис не был чванливым. Он охотно признавал творческие успехи других. Он был хорошим товарищем — деликатным, желающим помочь.
Я не упомянул о третьем периоде его творчества: о работе с предметом, об ассамбляжах, о композициях из бумаги. Я воспользовался преимуществом (преимуществом поведения), которое отличает художника от профессионального искусствоведа. У художника нет обязательства, вникать во все, он может говорить только о том, что ему близко, что его привлекает.

2003