С замечательным художником Борисом Турецким я был знаком в течение многих лет — с конца 1960-х годов до его ухода из жизни. Вместе мы работали педагогами в Заочном народном университете искусств на изофакультете.
Помню его слегка сутулую фигуру, когда он появлялся в подвале изофакультета в Потаповском переулке, везя за собой неизменную сумку на колесиках, куда он складывал работы учащихся, присланные со всех концов страны. Мы любили свою работу. Помимо того, что она давала возможность общения с творчеством интересных «наивных» художников-учащихся, которых мы называли «самобытниками», сам характер заочного преподавания был таков, что основное время мы могли уделять собственному творчеству и практически имели полную материальную независимость, не думая мучительно о реализации своих работ.
Борис очень внимательно относился к своей работе педагога, скрупулезно и строго индивидуально подходя к каждому учащемуся.
Он был по характеру человеком очень замкнутым, немногословным, иногда даже казалось, что он трагически одинок, хотя у него была семья. Однако, когда он при более близком общении раскрывался, то поражали его проникновенные суждения об искусстве, тонкость его интеллекта.
Пожалуй, самое сильное впечатление от работ Бориса — это период его больших живописных фигур; обычно большие по размеру сюжетные композиции с одной или несколькими фигурами, выполненные на склеенных листах бумаги гуашью. Трудно словесно передать сложные чувства, которые обуревали меня при разглядывании этих работ, — здесь и гротеск, и какой-то особенный сарказм, и боль, затаенная жалость и даже нежность к этим внешне отталкивающим персонажам. И все это вместе, сразу, неразделимо друг от друга! И даже то, что краска местами осыпалась, для меня парадоксально работало на выразительность образа. Помню, что при первой же встрече с этими работами у меня промелькнула мысль, что если бы не было этих частичных осыпей красочного слоя, если бы сохранность была идеальной, то работы теряли бы что-то в своей смысловой завершенности. И еще было замечательно, что при всей беспощадной жесткости трактовки образов цветовая гамма строилась на тончайших живописных модуляциях. Именно поэтому, возможно, и не могло быть однозначного восприятия и прочтения этих произведений.
Тем более удивительным мне сначала показался контраст с этими работами, когда я увидел совсем другого Турецкого на его персональной выставке на Каширке в 1986 году, — ассамбляжи из настоящих вещей — обувь, детали одежды, консервные банки, пачки от сигарет…
Совсем иной язык, как будто другой художник! Но чуть позже я понял и почувствовал, что просто средства другие, но суть-то та же! То же глубинное мироощущение!
Да и не было у Бориса этих четко разделенных периодов творчества — почти одновременно с фигурными композициями экспериментировал со смятыми структурами в графике, ставил и решал новые задачи, которые увлекали его постоянно. Он всегда был очень сосредоточен, целеустремлен в самом процессе творчества и весь свой скромный быт подчинял ему.
Вспоминается огромная выставка Турецкого, Рогинского и Чернышева в ЦДХ в 1993 году. Какое скрытое волнение, счастье было на лице Бориса на торжественном открытии!
И последние, как бы завершающие его творчество работы — многочисленные объекты из бумаги, размещенные в пластиковых прозрачных коробочках (как бы отчасти возврат к ранним абстрактно-геометрическим работам), или просто кусочки бумаги – все та же боль, трагическое переживание за человека...
Рад, что довелось быть современником и общаться с удивительным, неповторимым художником, каким был Борис Турецкий.


1993.