главная
живопись
графика
объекты
библиография
архив
почта
новости
книга отзывов Версия для печати

 

Андрей Гросицкий

C замечательным художником Борисом Турецким ябыл знаком в течение многих лет — с конца 1960-х годов до его ухода из жизни. Вместе мы работали педагогами в Заочном народном университете искусств на изофакультете.
Помню его слегка сутулую фигуру, когда он появлялся в подвале изофакультета в Потаповском переулке, везя за собой неизменную сумку на колесиках, куда он складывал работы учащихся, присланные со всех концов страны. Мы любили свою работу. Помимо того, что она давала возможность общения створчеством интересных «наивных» художников-учащихся, которых мы называли «самобытниками», сам характер заочного преподавания был таков, что основное время мы могли уделять собственному творчеству и практически имели полную материальную независимость, не думая мучительно о реализации своих работ.
Борис очень внимательно относился к своей работе педагога, скрупулезно и строго индивидуально подходя к каждому учащемуся.
Он был по характеру человеком очень замкнутым, немногословным, иногда даже казалось, что он трагически одинок, хотя у него была семья. Однако, когда он при более близком общении раскрывался, то поражали его проникновенные суждения об искусстве, тонкость его интеллекта.
Пожалуй, самое сильное впечатление от работ Бориса — это период его больших живописных фигур; обычно большие по размеру сюжетные композиции содной или несколькими фигурами, выполненные на склеенных листах бумаги гуашью. Трудно словесно передать сложные чувства, которые обуревали меня при разглядывании этих работ, — здесь и гротеск, и какой-то особенный сарказм, и боль, затаенная жалость идаже нежность к этим внешне отталкивающим персонажам. И все это вместе, сразу, неразделимо друг от друга! И даже то, что краска местами осыпалась, для меня парадоксально работало на выразительность образа. Помню, что при первой же встрече сэтими работами у меня промелькнула мысль, что если бы не было этих частичных осыпей красочного слоя, если бы сохранность была идеальной, то работы теряли бы что-то в своей смысловой завершенности. Иеще было замечательно, что при всей беспощадной жесткости трактовки образов цветовая гамма строилась на тончайших живописных модуляциях. Именно поэтому, возможно, и не могло быть однозначного восприятия и прочтения этих произведений.
Тем более удивительным мне сначала показался контраст с этими работами, когда я увидел совсем другого Турецкого на его персональной выставке на Каширке в 1986 году, — ассамбляжи из настоящих вещей — обувь, детали одежды, консервные банки, пачки от сигарет…
Совсем иной язык, как будто другой художник! Но чуть позже я понял и почувствовал, что просто средства другие, но суть-то та же! То же глубинное мироощущение!
Да и не было у Бориса этих четко разделенных периодов творчества — почти одновременно с фигурными композициями экспериментировал со смятыми структурами в графике, ставил и решал новые задачи, которые увлекали его постоянно. Он всегда был очень сосредоточен, целеустремлен в самом процессе творчества и весь свой скромный быт подчинял ему.
Вспоминается огромная выставка Турецкого, Рогинского и Чернышева в ЦДХ в 1993 году. Какое скрытое волнение, счастье было на лице Бориса на торжественном открытии!
И последние, как бы завершающие его творчество работы — многочисленные объекты из бумаги, размещенные в пластиковых прозрачных коробочках (как бы отчасти возврат к ранним абстрактно-геометрическим работам), или просто кусочки бумаги – все та же боль, трагическое переживание за человека...
Рад, что довелось быть современником и общаться с удивительным, неповторимым художником, каким был Борис Турецкий.

1993.


Дизайн и поддержка -Сухарев