главная
живопись
графика
объекты
библиография
архив
почта
новости
книга отзывов
Версия для печати

 

КВАС

Дело в том, что по-видимому, мало кто может в такую жару есть горячее. Это видно по тому, как все с бидонами подходят за квасом. Если его еще не привезли, то присаживаются или становятся по разным местам главным образом в тени; примерно в том месте, где будут продавать. Бочка с надписью «Квас» уже стоит, но неизвестно есть ли в ней квас или привезут другую. А может, просто не начали еще торговать.
Стоят даже две бочки. Одна, и рядом точно такая же самая бочка. Около магазина «Универсама». С боковой его стороны, почти вплотную к стене. В этом месте тени не бывает. Поэтому около бочек стоит очень небольшая очередь.
Небольшая она по двум причинам. Первая причина, это то, что неизвестно будет ли квас. И если будет, то когда именно. Вторая причина, это то, что нет тени. Но, по всей видимости, квас будет. Так как очередь хоть и небольшая, но как-то не безнадежно стоит. Что-то есть такое, что говорит за то, что, скорее всего, будет. Абсолютной уверенности конечно нет.
Но вот неподалеку расположился рядок из зеленого кустарника, огороженный трубой. Хотя он и плох, но тень от него все же какая-то есть. И вот в ней, на трубе, оказывается, сидит довольно много народу. Сначала на них можно не обратить внимания. Ну, сидят, или стоят! Может в магазин или еще за чем-то. Но если приглядеться, то можно увидеть, что у всех что-нибудь вроде бидона или еще что-то. Но главное то, что все они какое-то отношение к очереди, которая стоит около бочек, имеют. Это сразу чувствуется. Возможно, они это даже дают почувствовать.
Теперь уже видно, что те, кто около бочек, это еще не вся очередь и что с теми, что в тени, это уже довольно много. С одной стороны это конечно плохо. Значит, стоять придется не только после тех, кто около бочек стоит, но и после тех, кто в тени. Но с другой стороны, если столько народа стоит, то, наверное, будет квас. Уверенности больше чувствуешь. И от этого и спокойнее, и даже вроде как-то приятнее?
Я становлюсь за старухой в синем платье в горошек, очень длинном. Это не то, что модные платья. Просто оно видно уже вытянулось и вообще фасона какого-нибудь не имеет. Женщина она большая. Стоит, никуда не смотрит, молча и даже неподвижно. Поэтому ее легко можно сразу отыскать, если отойти куда-нибудь. Но отойти, не дождавшись того, кто станет за тобой нельзя. Потому что эта старуха запоминать меня не будет. Она может, похоже, что вообще ничего не произнесет.
Поэтому я дождался пожилого, сухощавого, по-видимому, пенсионера. Вид у него отдохнувший и довольный. Как будто он не в 30 градусов (или больше) за квасом стоять вышел, а спокойно и приятно провести время. Соломенная шляпа на голове, брюки, рубашка – все такое, или как новое, или как только что отглаженное.
Подойдя, спросил, последний я и за кем стою? С таким спокойствием и обстоятельностью, что будет ли вообще квас или нет, его как будто бы не интересует. Я постоял с ним. Нельзя же сразу в тень идти или куда-нибудь еще. Во-первых, неудобно как-то. Все под солнцем стоят и не уходят, а ты вроде в лучшее положение становишься. Конечно, там, на трубе довольно много сидит, которые на солнце не стали стоять, а заняли себе место и в тень отошли и даже сели там. Это конечно так. А во-вторых, нужно чтобы человек запомнил тебя, а ты его – чтобы как-то ознакомиться. Когда я так с ним постоял, и мы достаточно обвыкли, я сказал, что отойду в магазин, посмотрю там. «Идет, сказал он. – Я потом тоже».
В магазине мне делать было нечего. Но я подумал, что жару я плохо переношу и даже никогда не загораю. А чтобы стоять на оном месте, пока еще не продают, и потом, когда начнут продавать, это я не выстою. Поэтому лучше сейчас как-нибудь в тени побыть, чтобы, когда начнут продавать, уже не выходить из очереди. Конечно, если ты пришел в очередь то, чтобы стоял, а не другие за тебя стояли. А если все начнут по своим делам бегать, то тут такое. Никакой очереди не получится.
Но пока еще настоящей очереди будто бы и нет, поскольку многие на трубе в тени от кустарника сидят и этим самым подчеркивают, что это еще не настоящая очередь и поэтому нет необходимости все время стоять на солнце.
Продумав все это, я неспеша и нехотя отхожу к входу в магазин. Он тут же рядом. Очередь идет вдоль левого бока магазина, а направо тянется фасадная сторона его. Вход с фасада, недалеко от нашей очереди. Универсам уютный, крупный этот очень большой и хороший. Фасад весь сплошь стеклянный. Двери открываются в любую сторону. Очень хороший магазин. Ряды с крупой, вермишелью, сахаром тянутся с одного конца до другого. Мимо них идешь, как в коридоре, и конца не видно. Дальше там, в глубине, есть и овощные контейнеры, и мясной, и рыбный отделы, и молочный. Касс пропускных работает не меньше восьми, наверное. Покупать мне сейчас ничего не надо. Что где стоит, и что может появиться, я знаю наизусть. Например повидло яблочное где стоит помню. Оно стоит много месяцев, а может даже и лет. В общем, всегда стоит. В этом месте может появиться что-нибудь из повидла или варенья. Где появляется дефицитная гречневая крупа, тоже знаю. Где бывают яйца, лук и так далее, все знаю.
И хотя иду, чтобы только в тени побыть, но все-таки есть такая мысль. А вдруг чего-нибудь там такое. Точно даже не знаю чего. Прошел мимо касс и не знаю чего мне тут делать. И вдруг вижу, женщина в белом халате к тому ряду, где яблочное повидло стоит, подносит какой-то плоский большой картонный ящик. Там уже стоит такой же. Положила и ушла. Я, может быть, не обратил бы на это внимание. Но около этого ящика вижу, нагнулось несколько женщин и молча его расковыривают. Зады вижу и чувствую, что расковыривают они как в лихорадке. Вот оно, это самое, мелькает в голове. А служащая в белом халате еще такую же ставит. Вдруг одна из женщин поднимается с целой коробкой на руках. Она ее еле обхватывает. Я сначала подумал, что она ее переставить хочет. Но она с решительным и даже злым видом тащит ее к кассе. Это не сразу даже было понятно. Подойти к коробкам или даже узнать, что в них невозможно. Столько женских задов и спин над ними. Стою и в просветы вижу, как руки мелькают и разрывают как можно скорее эти коробки. А там, в картонных гнездах, небольшие баночки.
Тут я, уже ни о чем не думая, собрался оттеснить кого-нибудь и дотянуться до банки. Но в это время одна женщина отлепилась от коробки, и я стал на ее место. И, натыкаясь на чьи-то руки, взял одну банку. Очень красивая импортная баночка с клубничным джемом. Взял одну и отошел. Потом подумал, что надо еще одну. Но там уже опять зады видны, а через минуту, или несколько секунд, уже никого нет и пустые коробки. Взглянул чуть левее, там такие же коробки и тоже толкучка, хотя чуть поменьше. И какой-то старичок интеллигентного вида даже поднял вверх одну банку и вслух прочитал, что на ней написано. Стало ясно, что коробки подносят и еще, наверное, будут подносить. Я даже через стеклянный фасад увидел на улице машину, и что с нее что-то сгружают. Но сколько там и что, неизвестно. Тут я вижу, какая-то женщина пронесла красивую, тоже, наверное, импортную, баночку с огурчиками. Но я вспоминаю, что огурцы мне нельзя.
Я подхожу к тем коробкам, где старичок, и довольно свободно беру вторую банку с джемом. Собираюсь уже еще одну взять, но останавливаю себя. Ясно было, что кроме этого, ничего такого больше, по-видимому, нет. И оттого что больше нет, появилось облегчение, и почувствовал себя хорошо. Плачу за джем и выхожу на улицу. Конечно, сразу переключиться на квас я не смог. После этого джема я как-то даже не сразу узнал и пенсионера и тех, кто там еще стоял, хотя они стояли на том же самом месте. Кваса еще не продавали.
«Ну, как там, чего? Есть чего-нибудь?» Это пенсионер меня спросил. Я ему ничего толком не сказал. Во-первых, не могу я, когда тебя так спрашивают, как будто не пять минут, как познакомился, а вы уже много лет знакомы. А во-вторых, я не знал, как объяснить про эти баночки с джемом. Тем более, я еще не пришел в себя и не почувствовал, что уже вернулся в очередь за квасом и на своем месте в ней стою. Я ему сказал: «Да вот». И показал на сумку. Он ничего больше спрашивать не стал. А тут еще те, кто поблизости стоят тоже на меня смотрят и хотят, возможно, узнать.
Пока я в магазине был, за пенсионером еще довольно много совсем новых людей стало и продолжало очередь. Около пенсионера стоял уже мужчина, пожилой и в очках. Крупный, лысый, и видимо отечный, в несвежей рубашке, выпущенной на брюки. В левом ухе, я уже потом увидел, вставлена какая-то штучка темная, с темным проводком. Очевидно для усиливания слуха. Бросалось в глаза, что ничего, защищающего от солнца, на голове не было. Он посмотрел на меня как-то тяжело или неприязненно. «Вот я за ним», показал, предупредил, показывая ему на меня взглядом, пенсионер. Я посмотрел на него, чтобы он увидел меня. Потому что получалось что-то вроде знакомства. Но он взглянул неохотно и тут же отвернулся в противоположную сторону.
«Ну, я пойду, посмотрю, что там», сказал пенсионер и ушел. Я остался стоять теперь с этим стариком. За кем занимал, я уже не помнил, некоторые пришли после того, как отходили. Другие, наоборот, отошли куда-то. Так что я кроме этого старика никого не знал, и меня тоже никто не знал, кроме него. Уходить он, по-видимому, не собирался. Хотя голова его печется так, что неприятно даже смотреть. Но он как-то странно стоит. В одной постоянной позе. Позы не меняет, ни с кем не разговаривает, смотрит все время вперед как будто, в какую-то одну точку. А если происходит передвижение, уплотнение очереди, то он продвигается так, что я за ним оказываюсь, а он впереди. Толи он меня не замечает, толи не хочет признавать тот факт, что я тоже стою в очереди. Другие в разные стороны двигаются и даже размяться отходят. Он же стоит постоянно только в одном положении. И ждет момента, чтобы еще продвинуться? И даже на впереди стоящих надвигается.
Хотя кваса еще и не продают.
А между тем, я собираюсь еще в тени постоять, чтобы сохранить силы и не отходить, когда начнут продавать. К кустам с этим стариком я боюсь отходить. Но тут замечаю, что от козырька стеклянного фасада универсама падает небольшая тень. До земли она не доходит, но если плотно к стеклянной стене стать, то голова будет в тени. А это рядом. Так что я как бы просто в сторону отошел и стою, а не то, что совсем из очереди ушел и в лучшем положении в тени сел, или по своим делам ушел вовсе.
Я так и сделал. Стою и время от времени на старика посматриваю. Видит ли он, что я здесь стою. Но он стоит в одном и том же положении и в мою сторону не смотрит. Да пускай стоит, где хочет, пусть стоит, ему этого хочется, в конце концов. В конце концов, это не мое законное место.
Через некоторое время я все же подхожу к очереди, к старику, и некоторое время стою там. Потом снова возвращаюсь и становлюсь в тень от фасадного козырька.
В нескольких шагах от меня стеклянный вход. Там все время идут люди. И вдруг замечаю, около меня, с той стороны. Где вход, тоже около стены, стоит какая-то странная фигура. Парень, или лучше сказать, молодой мужчина, стоит так, как стоят, когда ждут кого-то. То, что он не для тени стоит, это определенно. Но, что он ждет кого-то, тоже не очень похоже. Одет он в черный плотный костюм. Не новый. Пиджак аккуратно застегнут на все пуговицы. Волосы русые, зачесанные наверх, коротко подстриженные и гладкие, выгорели от солнца. И лицо тоже выгорело, как-то неровно, пятнами. Он в эту жару в черном шерстяном костюме, да еще пиджак на все пуговицы застегнут? Стоит он как-то напряженно и смотрит куда-то в пространство перед собою.
Тут замечаю, что около его ног лежит холстяной мешок. Не милостыню же он собирает. Присмотрелся, мешок вроде как будто пустой, но так приоткрыт.
Вдруг одна женщина, вышедшая из магазина подошла к этой фигуре. Вернее она прямо сразу к мешку подошла, а не к нему. Нагнулась и достала из мешка пучок редиски. Парень на нее при этом не то что не посмотрел, но даже не шевельнулся. Она осмотрела пучок и спрашивает у него: «Сколько?» «25», отвечает он, не глядя на нее, продолжая смотреть перед собою куда-то в даль,и не меняя позы.
Редиской торгует, доходит тут до меня. Я подхожу и тоже нагибаюсь к мешку. Он так же и на меня не обратил внимания. Я начинаю рыться в мешке и не нахожу пучка. Вместо этого нащупываю несколько редисок. Тут он быстро нагибается ко мне, выбирает все редиски из мешка и всучает мне так, что не успеваю их рассмотреть.
«Пучок рассыпался», говорит. Потом ловко куда-то девает мешок и пропадает, как и появился, неожиданно так, что не успеваю заметить. Через некоторое время, он уже опять там и стоит в той же самой позе.
Когда я снова подошел к старику, постоять на своем месте в очереди, вернулся пенсионер. В руках он держал кошелку, кроме тех двух бидонов для кваса, которые у него вначале были. Вид у него был, в общем, почти такой же спокойный и неторопливый, но чуть менее уравновешенный и как будто немного усталый. «Вот, сказал он, показывая баночку с джемом и с огурчиками. – Там драка получилась. Одна женщина хотела взять шесть банок. Заведующая у нее отнимает, а она не отдает».
В этот момент, очевидно, что-то произошло. Это было совершенно ясно. Лица окружающих изменились. Возникла какая-то напряженность и беспокойство. Все стали смотреть в сторону кустарника. Тут видно как от кустарника отделилась масса людей и решительно направилась к стоящим в очереди. Что это? Чего-то началось там. Неужели это начали? Я пошел в сторону дальней бочки посмотреть, что же там может происходить. Чтобы увидеть своими глазами и убедиться.
Народу там стало гораздо больше. Это сразу заметно. Наша очередь идет около стены универсама мимо еще одной бочки. Около той, мимо которой идет очередь, ничего такого нет. На нее никто не обращает внимание, и просто обходят. А вот около той, дальней, не сразу поймешь что. С одной стороны наша очередь, а с другой стороны тоже очень, много людей и ничего больше пока не видно. Только через некоторое время я увидел в этой толпе, прямо около самой бочки, небольшую мужскую фигуру в белой куртке. Сначала я подумал, что это, может быть, кто-нибудь из самой очереди. Настолько его фигура ничем не выделялась кроме этой белой куртки. Но потом можно было заметить, народу настолько увеличилось, что все стоят, сдавив друг друга, почти не двигаются, не разговаривают, только смотрят кто куда, но как будто бы ничего не видят, а ожидают или слушают чего-то. И стараются сохранять положение в очереди чтобы не вытолкнули.
И тогда стало видно, что небольшая фигура в белой куртке делает какие-то движения руками, туловищем, ни на кого не глядя. И хотя на нее тоже никто как будто не обращает внимания, но тут уж можно было понять, что это и есть та самая фигура, от которой будет зависеть то, чего все ждут.
Значит, действительно началось. Я вернулся к своему месту. Здесь не так густо, так как это дальше от бочки. Свободнее стоят. Но уже каждый старается так стать, чтобы было видно, что место, в котором он находится, это его постоянное место. И от этого все приходят в оживление, а некоторые иногда перебрасываются разного рода шутливыми замечаниями.
В этой обстановке пенсионер сказал мне: «Пойду, отнесу». Я сразу, конечно, понял, что он хочет отнести сумку с тем, что было у него в ней, после того, как он был в универсаме.
«А вы не пропустите», сказал я, чувствуя, что этот вопрос не нужен. «Нет», ответил он, снимая два бидона с первой бочки, которые он для удобства туда поставил. Вид у него явно усталый. «Я тут недалеко живу». Взял два бидона, сумку и ушел. В такой обстановке его уход, так неожиданно, нервировал и усложнял положение.
Я опять остался со стариком с проводком в ухе. Он стоит все так же руки опущены, голова приподнята, и смотрит непрерывно куда-то в одно место впереди. Меня не замечает так, как будто я где-то сзади должен стоять, а не впереди него. Стать перед ним и продемонстрировать это, я не хочу в данное время. Стою, примерно, около своего места. Так что, то, что он впереди меня оказался ничего еще не значит. Однако решаюсь отойти еще и стать в тень на стеклянной стене универсама.
Парень в черном костюме стоит все там же рядом с мешком, сохраняя ту же позу человека, остановившегося подождать кого-то. Но мешок рядом с ним показывает совсем другое. Он уже порядочно стоит в такой позе, не меняя ее, и потому теперь с некоторым утомлением. Расположился он так, что все кто проходит к входу в «Универсам», идут мимо него. Но эта двойственность его позы может ввести в заблуждение, и его могут действительно принять за случайного прохожего, остановившегося на минуту, подождать кого-то. Но оказывается, что это не так. В отдалении проходят две женщины, разомлевшие от жары, с очень похожими, совершенно расплывшимися фигурами.
«Почем редиска, старик?» Кричит издали одна из них, не сбавляя хода. Это действует на парня так, что он оживает, теряя застылость манекена, и негромко повторяет: «Старик!» С возмущением и иронически. «Я пошутила», не сбавляя хода, успокаивает женщина. К мешку его почти никто не подходит.
Зато неожиданно через очередь протискивается мужчина небольшого роста, молодой, с усиками. В короткой легкой рубашке, которую он выпустил и расстегнул, как только можно для прохлады от жары. В руке у него кружка кваса. Он поспешно несет и подает ее парню в черном костюме: «На, попей!» Парень в черном костюме, оставаясь на своем месте, протягивает руку, берет кружку и пьет. А маленький, в рубашке, отходит и садится на трубу, огораживающую пространство перед универсамом. Ждет, пока тот выпьет, потом подходит, забирает кружку и исчезает.
В черном костюме опять принимает свое прежнее положение около мешка.
Теперь уже я не могу долго стоять в тени. Стоять, отдельно от очереди спокойно невозможно. Теперь там в любой момент может произойти что-нибудь. Возвращаюсь и становлюсь рядом со своим местом. Примерно перед стариком с повидлом. И тут неожиданно старик начал говорить, продолжая смотреть вперед, в какую-то точку. Он с волнением и раздраженно проговорил: «Безобразие, без очереди подходят». Место, в которое он все время смотрит, это, очевидно, где наливают квас. Хотя он сказал это довольно громко, но никто не обратил внимания на его замечание, так как там, где наливают, это еще очень далеко.
Сзади нас какой-то молодой человек высказывает окружающим: «Сделали бы разливочные автоматы, как с пивом. А то пивные бары пустуют, а за квасом тут вот что». Его слушают с интересом. Но мысль эта никого не трогает. Мало ли что там можно.
Вернулся пенсионер. «Ну, как?» сказал он. Хотя мы стояли все на том же месте, но чувствовалось, что надо уже становиться строго в своем месте в одну линию. Пенсионер стал перед стариком с повидлом, а я перед пенсионером. «Час отстояли», сказал пенсионер. Чувствовалось, что мы возможно вскоре продвинемся. И тут я почувствовал себя не очень хорошо, и твердо сказал пенсионеру: «Я пойду, посижу в тени». «Иди, иди!» сказал он решительным тоном, не оставлявшим сомнений в его одобрении. Старик с трубкой ничего не произнес. Но теперь он был на своем месте за пенсионером и не мог передвигаться вперед, как ему вздумается. Вид его, все так же, выражал то ли безразличие, то ли болезненное отчуждение. Но общее оживление от начала продажи отразилось на нем, придав ему чуть ли не добродушие.
Я отошел к кустарнику, где теперь абсолютно никого не было, кажется, кроме какой-то одной фигуры. Это одиночество было неприятно. Поэтому я очень скоро вернулся к очереди. Она уже была не коротенькой как вначале, когда всех стоящих видно и всех знаешь. Кваса тогда не было, и будет ли, точно никто еще не знал. Каждый просто подходит и становится. Небольшая очередь стояла довольно спокойно, хотя жар и неизвестность конечно нервировали. И оживления, естественно, не было. Но нетерпения тоже никто не проявлял, и чувствовалось, что стоять будут, сколько не придется, несмотря на 30 и более градусов.
Теперь это выглядело примерно так: от того места, где раньше конец был, очередь уходила назад так далеко, что где она оканчивалась, нельзя было даже разобрать. И кто там стоял я конечно совершенно не знал. Я даже отдельных фигур вообще не могу различить на таком расстоянии.
Наши, то есть пенсионер, старик с проводком, старуха и другие уже стоят, прижавшись друг к другу, в одну линию. Они продвинулись немного вперед и теперь находятся между первой бочкой и боковиной универсама. Повертываться, особенно свободно, они уже не могут. Поэтому стать на свое место мне казалось трудно. К тому же, мешала бочка.
Немного позади, стоят свободнее, но уже там начали придерживаться своего места, чтобы не сходить с него и стоять точно за тем, за кем оно находится.
Я остановился около этих незнакомых людей, чувствуя, что я в каком-то смысле отрезан от своего места в очереди. И тут одна женщина, стоящая ко мне спиной, оборачивается ко мне. Крупная такая, темноволосая, еще довольно молодая, интересная, на тонких каблуках. Оборачивается ко мне и говорит: «Вы, по-моему, где-то здесь стоите». Я посмотрел, куда она показывает, и даже не могу ничего сказать, настолько это далеко от моего места. Вижу только скромного вида пожилая женщина, перед которой будто бы я должен стоять улыбается вежливо, но так сказать, про себя и твердо дает понять, что этого быть даже не может. Я никак не мог ответить этой темноволосой на тонких каблуках. Это было совершенным абсурдом. Пожилая скромная женщина улыбалась, всем своим видом показывая, что я не перед нею стою. И тут среагировал пенсионер. Весь он повернуться не мог, поэтому повернул голову и громко сказал: «Он вот здесь стоит». После этого темноволосая сразу отвернулась.
Положение мое было неопределенное. Стать на свое место я не мог. Но наблюдать как другие, где ты должен стоять, терпят неудобства тоже неприятно. Была только одна возможность, дождаться, когда моя очередь пройдет мимо первой бочки и тогда уже как-то стать на свое место. Будет это уже около самой второй бочки, где разливают квас. Пенсионер, по-видимому, понял мое положение. Со своего места он мне сказал громко: «Иди, иди, посиди. Я тогда скажу».
Я обошел бочку и стал ждать, когда они передвинутся и выйдут из-за первой бочки. Теперь я находился между первой и второй бочкой, из которой отпускался квас. Вдоль стены универсама к этой бочке стояла вся наша очередь. Вернее начало ее. С бидонами или большими банками. А с другой стороны, к тому же самому малому, который разливал квас, стояла другая очередь. Это которым нужно было только выпить кружку кваса здесь же, не отходя от бочки. Стояли они без особого порядка, так что образовалась сплошная толпа, в которой не сразу можно было понять, где одна очередь и где другая. Несмотря на это, около самого крана все получалось правильно. После каждого с бидонами или банками отпускались те, кому нужно было выпить кружку кваса в близи бочки.
Однако публика в этих двух очередях совершенно разная. Если в нашей очереди к бочке все стоят как спрессованные, друг друга прижимают, и молча ждут своей очереди, то где кружки берут, стоят довольно свободно. И поэтому, там возникают разные разговоры, а иногда и перебранки. В нашей очереди получил бидон и, как патрон из обоймы, выскакивают. А там нужно налить, отойти, выпить по возможности с удовольствием, и еще потом кружку обратно поставить.
Вообще благодушия и оживления, как можно было видеть, в конце или в середине очереди нет. Это понятно, так как люди здесь знают друг друга мало и торопятся. Хотя, в общем, здесь довольно тихо, но мрачновато в смысле настроения.
Через некоторое время, наконец, из-за первой бочки появились пенсионер, старуха, старик с проводком и другие. Я подошел к ним. Но стать на свое место перед пенсионером уже не было никакой возможности. Так плотно они теперь подпирали друг друга. Я мог только причинить им неудобства. Поэтому я остался снаружи непосредственно около того места, где я должен стоять в очереди. До крана оставалось сравнительно немного. И можно было даже видеть, как отпускается квас. Мужчина в белой куртке, тот самый, сидел на старом стуле перед открытой стойкой и отпускал квас. Разливал он быстро. Ни с кем из очереди не разговаривал и реплик не отпускал. И со стороны очереди тоже ничего этого нет. Им уже теперь не до разговоров. Уже совсем близко подошли. Вообще работает он очень спокойно.
Сам он еще молодой. Крепкий, жилистый, загорелый, и по-видимому человек молчаливый. Только очень негромко спрашивает: «Вам одну?» Или: «Вам полный?» Если полный, то бидон наливает и отставляет в сторону, пока другим отпускает, пена в бидоне оседает, и можно еще чуть-чуть налить до края.
Он только один раз немного разговорился. Когда подошли его жена с сыном и еще кто-то или просто знакомые. То ли что-то сказать, то ли квасу выпить, но и тут он был очень сдержан. Сказал несколько слов, не прерывая работы, улыбнулся на их шутки. Они были очень оживлены, и даже может быть, чуть смущены своим положением, при котором они могли без всякой очереди выпить квасу. Все это заняло немного времени. Так что никто в очереди этим не возмутился.
Кроме того, к стойке пропустили одного старика. Он даже не очень старый, а скорее инвалид. Прежде всего, было заметно, что у него очень сильно тряслись руки. Шел он тоже, по-видимому, с трудом, никого не обходил, а все его пропускали. Он шел прямо к стойке с двумя бидонами. Он никого не просил посторониться, и только иногда, чуть приоткрывал рот. Так что говорить ему тоже, наверное, трудно было. Фигура у него была тучная и оплывшая. И небольшие усики.
Он как ледокол прошел через очередь тех, кто с кружками, как бы никого не замечая, и поставил на стойку два своих бидона.
Никто в очереди на это не возмутился. Только одна, довольно молодая малорослая бабенка, из нашей очереди высказала недовольство: «Тут тоже пожилые люди стоят», начала она. Но многие ей сразу возразили: «Он тоже инвалид». Так что, ее никто не поддержал. Старику с трясущимися руками было неудобно стоять или брать бидоны с этой стороны, где очередь. Поэтому он обошел и появился с другой стороны бочки. Пока ему наливали, бабенка, которая высказала недовольство, негромко заметила: «Как же он понесет?» Это было действительно любопытно.
Но я этого не увидел, так как тут наступил момент, когда мне нужно было уже в любом случае стать на свое место, чтобы подать свою банку этому малому, который разливал квас.
Я с трудом протиснулся между старухой и пенсионером. Становясь на свое место, я посмотрел на пенсионера и не узнал его. Таким я его еще не видел. От того пенсионера, каким он был вначале, можно сказать ничего не осталось. Он был весь потный и бледный, с широко раскрытыми глазами, взгляд которых был одновременно напряженный и мертвый. Он куда-то бессмысленно смотрел, как будто к чему-то прислушивался. Как-то неудобно прижимал свои бидоны, готовясь их поставить на стол. Этот стол стоял рядом со стулом разливальщика для удобства, чтобы на него можно было ставить свои бидоны тем, кому наливался квас, и тем, кто готовился подать свои бидоны. Пока он наливал квас старухе, я начал вынимать свою четырехлитровую банку из сетки. От спешки я стал путаться в этой сетке и никак не мог вынуть банку. Но все же я обратил внимание, что мужчина в белой куртке тихо спросил старуху: «Вам полный?» Она, пристально всматриваясь в свой бидон, ответила неожиданно молодым и живым голосом, но тоже тихо: «Полный».
После этого была моя очередь. Он взял мою банку и стал наливать. Потом спросил: «Полную?» Я почему-то заколебался. Но думать было некогда, и я сказал: «Полную». Он налил и поставил ее в сторону, чтобы улеглась пена. И стал отпускать тех, кто с кружками. Когда пена осела, он опять взял мою банку и долил до края. Я даже как-то не верил, что все это происходит на самом деле. Так как банка была тяжелая и без ручки, то он оторвался от работы, взял ее обеими руками и начал помогать мне ставить ее в сетку. И тут я увидел его загорелые грязные пальцы, которые окунулись в квас. И на этом месте осталось небольшое мутное пятнышко. Он поднял голову и продолжительно посмотрел на меня, я тоже посмотрел на него. Но что выражалось в его взгляде, я не понял.
Пока все это происходило, я ничего вокруг себя не видел. И когда отходил от стола, протискиваясь мимо тех, кто толпился около стойки, я продолжал ничего не видеть, т.к. был переполнен ощущением всего того, что происходило в последний момент, и того, что, наконец, все получилось. И, наконец, меня заполнило очень сильное чувство свободы, расслабленности, удовлетворения. И только мысль о его грязных пальцах и мутном пятнышке на поверхности немного беспокоила и мешала этому чувству свободы и удовлетворения быть вполне законченным. В достаточной мере полным, и мешала этим чувствам свободы, и в особенности чувству удовлетворения, быть по настоящему, совершенно, полными.
 

1970-е


Дизайн и поддержка -Сухарев