главная
живопись
графика
объекты
библиография
архив
почта
новости
книга отзывов
Версия для печати

 

Перуцкий.


Михаил Семёнович Перуцкий был, конечно, еврей, хотя во внешности не было типично еврейских черт. Он был слегка ниже среднего роста. Заметно рыжеватые и редкие волосы, к которым он был почему-то, думается, равнодушным. Сильно сутулился. Носил всегда один и тот же коричневатый пиджак или костюм, который заметно обвис от носки. В другой одежде я его не видел. Говорил слегка, не то что, гундося, а как бы гундося. Был медлителен во всей своей манере, держаться, говорить. Но казалось, что не от природы, а от какой-то усталости.
В нашем классе Перуцкий был преподавателем по рисунку. Кажется, он всё время находился в классе. Говорил не много и не мало. Присутствие его чувствовалось в ощущении какого-то неторопливого и спокойного… (?) Но мне тогда казалось, что он преподаёт не так. Кажется, что ученики относились к нему с огромным доверием. И мне казалось, что это вроде обмана, что он обманывает их, не говоря всего об их работах. Обманывает их доверие.
Я видел, что некоторые прямо страдают от неудач, от бессилия. И при этом совершенно самоотверженно относятся к занятиям, как бы виня только себя, свою неумеху. И не думая, даже на секунду, обратить досаду на педагога. Прямо любовь. Мне же в основе их работы казались неверными, и я с неудовольствием думал, как Перуцкий может при этом что-то хвалить, и вообще делать приятную, деловую, дружескую обстановку. Мне казалось это обманом. Он часто говорил в слегка ироничном тоне в отношении к ученикам и работам их. Это тоже раздражало меня при том, что я думал о его преподавании.
Он был в классе. То садился поправлять, то ходил. Чаще сидел у какого-нибудь мольберта. Иногда что-то говорил. Во время его занятий почти не было острот, шуток. И вообще голоса. Больше был слышен, время от времени, его голос, замечания. А обычно, на других уроках или без преподавателя шутили и острили необыкновенно много. И если сдерживались при преподавателе, то это ощущалось именно как сдерживаемое и готовое в любой момент прорваться, вспыхнуть. Так рисуешь или пишешь и чувствуешь, сейчас кто-то чего-то скажет. Прямо ждёшь этого. Мешало даже. А у Перуцкого всё это никло, стихало. И почему – не знаю. То ли боялись не так хорошо сострить. То ли чего-то нарушить. В нём чего-то боялись. Хотя он совершенно не повышал тона, не отчитывал. Не был строг. Чего-то боялись. Или увлечены были делом. Казалось, что это дело – рисование – жутко трудное, прямо выматывающее. И нет желания, как будто, и острить.
Ему не давали ни каких прозвищ. Заодно не обыгрывали ни фамилию, ни имя, ни внешность. То есть совершенно. И в это прямо трудно поверить, когда всех остальных, без исключения, в этом отношении не оставляли в покое.
Вот так шло и шло.


 

1970-е - 1980-е.


Дизайн и поддержка -Сухарев