главная
живопись
графика
объекты
библиография
архив
почта
новости
книга отзывов
Версия для печати

 

***
Вставай, Роберт! Вставай, Роберт!
Сказал голос за стеной.
Ты слышишь гудит гудок.
За окном во всю мощь гудел гудок.
Вставай, Роберт! Вставай, Роберт!
«Сейчас встаю». – Сказал голос Роберта.
В маленькой комнатке появился Роберт.
За большим окном мощно гудел гудок.
Вставай, Роберт! Вставай, Роберт!
Сказал голос за стеной.
«Я уже встал». – Сказал Роберт.
Он мылся.
Из крана с шумом лилась вода.




***
Давно это было.
Солнце огромным шаром
Залило небо до краёв.
И небо висело надо мною низко.
То там то здесь – трель.
Потом серое подымается и летит.
Полёт длится бесконечных три секунды.
Я бросаюсь в то место
И в руке он – серый кусочек движенья.
А рядом, в стелящемся зелёном пекле,
Дальше и ближе,
Металлический треск мелодий и перелёт.




***
Издательская культура и вкус!
Об этом говорите смело.
Это, конечно, не хлеба кус,
Но без этого хиреет издательское дело.




***
Истуканы Законом поставлены.
Стоят они посреди площадей и улиц.
Образовалось – Государство.




***
Московская школьница!
Губную помаду забудь,
И голубиный шёлк штанишек.
Лучше что-нибудь о знамёнах и о Москве
Из наших советских книжек.
Большие в Москве дома.
Авто, как в Америке.
Широки московские стриты.
Где-нибудь в Забайкалье
Сердце сжимает тоска.
Можно любить природу.
Но Москва!
Москва – это весь свет!
Это поезда идущие в Ханькоу,
Это пароходы белые как снег.
Это линии метрополитенов,
Залитых людскими потоками.
Это к Москве идут, чёрт знает только ни откуда,
Электрических проводов бесконечные метры,
Чтобы питать и питать Москву.
Я просыпаюсь в утренней тишине Н-ка.
Я – это далеко от Москвы.
Я не думаю о московской школьнице,
Я думаю о Москве
И о девочке, которую увидел на дороге.
Косички тамбовские – нет, не то.
Что ты! Тамбов – это же серость.
Во-первых, не те школы.
Школы там, как видел в кино,
Одно окно – пол нашей школы.
Она ходит московскими стритами.
Ездит на эскалаторах метро.
И не один раз, конечно,
А вдень раз сто.
Она родилась в этом.
Глаза у неё смотрят строго или весело.
Ей ничего не стоит…….
Вообще ведь правительство………
Через Москву на Луну.
И даже вредительство………





***
Нужно умереть, наверное, в эту минуту.
«На Восток уходят самолёты».
Ты весь был затянут ремнями.
И не было тяжёлой опухлости щёк.
Грузное тело, вместившее весь крохотный опыт человеческой жизни,
Было подвижно.
«На Восток мы завтра улетаем».
Десяток солнц светит.
Маленький, в зелёном,
Ты привёз альбом – пейзажи
Дальнего Востока.





***
Поезда, поезда. Мимо.
Хвост вдали. И опять голова –
там
видна другого.





***
С видом заговорщика и интригана
Я ходил по музыкальным магазинам.
И искал сонаты Баха, Генделя и Гайдна. Старых итальянцев.
Когда я возвращался домой без них,
Пустоту видел вокруг себя.
Пустоту и отчаянье.
Но иногда среди рядов полок,
Среди списков имён бесконечных,
Находил я одну или две из них,
Надежда открывалась мне.




***
С тех пор, как умер отец
Я стал спотыкаться о трупы.
Бредя по неясному жизненному пространству,
Я всё чаще спотыкаюсь о трупы.
Умерла Васёна Губарёва.
Умер брат Маши Рогинской.
Умирают родственники и те,
Которых знаешь только по рассказам.
Скоро кто-нибудь споткнётся и о мой труп.




***
Тяжёлый июль
Стоит в комнате
И давит всё собой.
И чудится мне
Зимнего ветра порыв.
Невесомая россыпь
Белая снега.
В вечернем свете фонарей
Она то исчезает,
То возникает вновь,
Как живая.
В тени серьёзная
В свету весёлая.
Как будто это игра,
Свежести морозной полная.




***
Яне люблю Маяковского
За то, что он умер.
За то, что он труп.
За то, что он великий.
За то, что им нас кормят.
За то, что уже прошло.
За то, что любую дрянь
Сегодняшнего дня, рождённую свободно,
Я чувствую как воздух.
Я дышу им.
Он, как матка, обнимет
Меня живого, новорождённого.
Я бросаю эту дрянь
И глотаю новую.
И она становится
Шекспиром, Гомером, Маяковским, гениями.
Потому, что я могу увидеть
Человека, написавшего её.
Потому, что мы одного года рождения.
 


 

Конец 1950-х - 1960-е.


Дизайн и поддержка -Сухарев