главная
живопись
графика
объекты
библиография
архив
почта
новости
книга отзывов
Версия для печати

 

***
Стояло лето 1947 года. Он шёл по Москве. Умирал жаркий августовский день. День был будний, но умирал он празднично, как суббота или воскресенье.
Казалось дома и тротуары сохраняют в себе звон и блеск жаркого дня.
В часы сбрасывания с себя восьмичасового рабочего дня, улицы обычно наполняются, как артерии кровью, множеством людей. Идущие и едущие с работы перемешаны с теми, кто уже побывал дома и теперь спешит в этот вечер, в эти ещё горячие от дня вечерние улицы, насыщая всё вокруг ожиданием какой-то радости и неожиданности.
Краски разноцветных летних платьев и костюмов в приближающихся сумерках густеют и становятся насыщенными. Заходящее солнце пожаром вспыхивает в стекле окон и витрин, а тени тротуаров наливает прозрачным золотом рефлексов и отражений. Ещё час – погаснут пожары в окнах. И в горячей летней темноте сольются контуры людей и предметов, и другое золото – электричество будет выхватывать из темноты и сутолоки какую-нибудь фигуру. Он или она, или группу людей, или вечную пару.





***
Через переулок Козликовский нужно было пройти на улицу Воровского. Нужно было пройти несколько переулков. Во всех переулках было мало света. Время было – семь часов вечера. Время года – зима. Месяц – январь. Нас было двое. Я и мой товарищ. Мы завернули ещё в один переулок. Мы шли в тишине. Только шаги звучат от моих новых ботинок. Наконец переулок выходит на улицу. «Это Воровского?» Он мне не отвечает. Иду за ним. Потом рядом. Это улица посольств и особняков, тишины днём и вечером, умеренного движения машин. Она освещена только немного лучше переулков. На ней нет больших домов и магазинов. Дом литераторов и ещё несколько больших.





***
Человек, одетый в чёрное, шёл по ступеням лестницы. Ступени были широкие и очень длинные. Он спускался в подземный переход. Навстречу ему шли люди. Женщины в меховых шапках и пальто, Из под которых начинались ноги, одетые в разное. Шли по двое, по трое и в одиночку. Лица мелькали, не останавливая взгляда, худые и усталые, большей частью бледные, с покрасневшей частью лица от холода. Некоторые переговаривались, иногда оживлённо, иногда редкими фразами. Пройдя переход, человек начал подниматься по ступенькам, а навстречу ему спускались так, что он мог разглядеть, главным образом, обувь, сапоги, сапожки, брюки с ботинками. Брюки или легко сидели на ногах, или тяжело опускались складками круговыми, тяжело оседая внизу.
Медленно поднявшись по ступенькам, человек пошёл по улице. Опять замелькали фигуры, разрозненные, по одному, по двое. Одежда, обувь, фигуры тонкие с длинными ногами и короткие с красивым изгибом ног. Но иногда слишком короткие. Дойдя до газетного киоска, человек повернул и пошёл уже не по шумной улице, а по переулку. Здесь были сугробы, ещё неубранные, и идти пришлось по середине переулка, потом он перешёл на тротуар, здесь открывались и закрывались двери комиссионного магазина, двери подъездов. Люди входили и выходили, перерезая дорогу или обходя. Пройдя два или три дома, увидел нужную дверь, оказалось, что это не та дверь. На ней висело какое-то объявление. Пройдя эту дверь, он увидел нужную дверь и, поднявшись на две-три ступеньки, отворил её.
Сначала шёл коридор, справа по которому стояло несколько стульев, которые бывают в общественных местах, учреждениях. Клеёнчатые, с жёлтым гладким деревом по бокам. Противоположная стена была гладкой, но не совсем, т.к. это была деревянная стена с планками, выкрашенная в серовато-белый цвет. Дальше пришлось спускаться по очень узкой, загибающей железной лестнице вниз, в подвальное помещение.
Спустившись, он очутился в довольно просторном помещении с низким потолком, где всё было также выкрашено в серо-белый цвет, характерный для медицинских учреждений. А на улице стоял солнечный, слегка морозный день. Справа помещение было отделено перегородкой так, что образовалось нечто вроде кабины довольно просторной. Это была регистратура. К стене, обращённой внутрь помещения, примыкал длинный стол-прилавок, на котором стояло и лежало множество бумаг в ящиках и просто так на столе. Сзади стоял стол с ящиком для пробирок и бумаг. Он примыкал к стене, обращённой к улице. В узком проходе стояли две женщины лет сорока, которые что-то делали с бумагами на заднем столе, одном и другом. Одна из них была худая, чёрная и плохо, угловато сложенная. Она не привлекала взгляда. Другая, небольшого роста блондинка, имела что-то женственное. Пухловатое лицо было покрыто упруго-пухлым мясом. В глазах была живость, спокойствие и некоторая приветливость. Между ними был проём, служивший окошком, куда подавали бумаги. Он стоял по другую сторону кабины, в помещении, где также были стулья, такие же, как на верху. Но, так-так людей почти не было, они были пустые. Стоял ещё кто-то, но не привлёк его внимания, как предмет или осколок. Он сразу же подошёл к окошку и, когда короткая блондинка обернулась на его голос, подал её свои бумаги. Она их взяла, с вниманием просмотрела их и стала мягко и логично объяснять ему порядок прохождения дел. Он смотрел на её лицо, слушал и видел приветливое лицо, желательное объяснение и вникал в суть дела. Потом он спросил, и она, подумав, объяснила ему. В общем, получилось, что он пришёл зря. Всё равно придётся придти утром завтрашнего дня.






***
Мы вышли из кино. За нами спускались, шли. Впереди тоже были люди. На троллейбусной остановке хвост. Два хвоста. Мы медленно идём мимо них. Наш дом через два квартала. Это совсем рядом. Дверь в подъезде тяжёлая. Теперь мы поднимаемся по лестнице. Между лифтом и окурками на полу появилось два кадра. В темноте, в тени лифта, тоже встали кадры. На перилах. До самой двери они стали возникать. На ступеньках на стене. Я достал ключ. Наконец мы очутились в квартире. Один кадр тоже пытался пройти. Но, в общем, они остались на лестнице. Я развязывал ботинок, сидя на кровати. Потом от усталости положил руку на колено, а на руку опёр голову. Вдруг кадры начали прыгать через рот в воздух. Я улёгся на подушку, которая вся была в кадрах. Одеяло тоже было из кадров. Сейчас я засну, и во сне они перемешаются со старыми кадрами.






***
Она лежит на диван-кровати. Она засыпает… Дыхание её тяжелеет. Слышны звуки храпа, который после становится равномернее и насыщеннее. Дыхание человека, находящегося вне волевых и сознательных процессов. Я могу наблюдать её, как экспериментатор. Но к чему? Я знаю – это просто сон. Спит моя жена. На столе часы. Я слышу их механическое дыхание. Оно стерильно. Ещё иногда возникает за стеной кашель или голос. Это голос Люсиной матери. Она разговаривает со своей невесткой. Невестка иногда покашливает, и это слышно лучше, чем голоса, которые звучат на самых дальних планах. Более близкие планы – это звуки через окно, около которого я пишу. Окно большое, оно доминирует надо всем. Я скрипнул стулом. Дыхание прекратилось. Она проснулась. Через две минуты снова слышу, как она дышит. Окно трясётся от проезжающих машин. Самый разгар дня. Он в самой своей силе, крепости. Без двадцати минут двенадцать. Сейчас я брошу писать и начну работать. За сегодня я должен сделать обложку. Есть ещё завтра. Но нужно сделать за сегодня, чтобы был запас целого дня.






***
Перестань, пожалуйста.
- Не кричи
Дай я, сама уберу у себя в комнате.
- Что ты всех…?
Но нельзя же сразу в стирку, уборку…
- Оставь ты всех в покое.
Я сейчас позвоню Бобе, чтобы он приехал.
- Только Бобу ещё нужно.
Я не знаю к кому обращаться, ничего не действует.



- Ты Борю оставь. Боря не говорит о своих болезнях. О том, как ему тяжело.
Я знаю это. (Боря в квартире).
 

Яркая картина прошлого с чувством её фольклорности и рекламности, оценённых после жития.

 



 


***
Форма – узкая часть, на которой покоится пятка, устойчиво течёт вниз, почти сходя на нет. Она как бы подхватывает ногу в этой части, делая её широкой. Как бы выпихивая тело этой части ноги. Нога лежит почти открытая. Борта туфли почти исчезли. Робко, нежно, покорно, в радостном смущении они поддерживают, несут эту часть, которая расплывается широко и припухло, тяжело и мощно разваливаясь, вываливаясь, в эгоизме полнея и увеличиваясь. Она переливает блеском и светом, заставляя забыть о тонкости её ширины, о том, что кости в этом месте так хрупки. Затем форма туфли резко меняется. Она жёстко перекрывает ногу твердым, как стекло перекрытием сигарообразной формы. Или как клюв птицы, или как нос воздушного лайнера. Необычайно широкой в начале, чтобы предыдущая часть могла войти в быстро сужающийся в острый продолжающийся конец, заканчивающийся, ясно, как игла, мягко как движение. Он прячет ногу неожиданно, в самом конце, кода кажется, что ещё мгновение и будет поздно. Он неумолимо предлагает ей свою форму. И она покорно течёт туда. Чтобы в широком блеске потонуть в нём, твёрдо и нежно сдавленная его корпусом. Сдавленная ровно настолько, насколько необходимость подчиняет силу.





***
Внизу, витраж, видеть, осколок. Лёжа, вниз, наружный, доверчиво. Стоять, столовая, круглый, диван. Душистый, благодарю, переносица, дремота. Текст, ставня, грубость, ступня. Гулко, бег, розовый, червонец. Наклоняясь, замшелый переплетенье, гость. Грамота, грабь, глаз, стала. Ствол, накрошена, зашуршала, мокрый. Лимон, блёклый, ложиться, вишнёвого. Книга, цвет, близко, острый. Предназначенье, гирлянда, бронза, громко. Стрелок, опал, жалкий, плоско. Чашка, нарисовано, цветок, извещение. Вовка, пикник, уступчатый, массивность. Группа, Вовка, бравурный, удар. Вовка, карусель, стал, жёлтый, тонкий, падать. Вовка, далеко, цветной, трава. Щедрость, стой, трепет, взнос. Горизонт, ломал, забор, лом, высоко, вздох. Тон, временность, преуспеваемость, целенаправленность. Угол, прерывность, временность, раздвинутость. Прямоугольность, раздробленность, переустанавливаемость, укладывающаяся, обратность, угадываемость, вытянутость, проступаемости. Крыша, стекло, звучит, близко, поднимается, сгусток. Ступня, окурок, трещит, шепот, выдохнуть. Осень, улыбка, боязнь, голубизна.





***
Сидя на золоте, фараон думал о серебряных блюдах. Служанки его, голые до колен, со слезами, точно, как положено, наслаждали его до рвоты. Потом фараон надевал галстук, пиджак за 240 рублей и шёл на службу. Служил он недолго, но честно. И шёл обратно во дворец со служанками. Ведя, таким образом, совершенно двойную жизнь, он достиг некоторого нервного расстройства, и его положили в Боткинскую. Служанки исчезли одна за другой, и их хоронили в Кузьминках на кладбище для старух и нищих. Перед смертью все служанки опять голые до ниже пупа, натёртые благовониями, мазями и проч., сверкая блеском молодой кожи, волшебно ухмылялись и, раскачивая конечно бёдрами, танцевали танго 20-х годов с господами во фраках и манишках. Потом господа поскидали фраки и остались только в манишках. Манишки им не мешали. А фараон лежал в другой комнате с худенькой служанкой на небольшой кровати, и она липкими от конфет и помады губами целовала его одутловатую физию. Потом он её взял. После того оба лежали на небольшой кровати и курили сигареты, как в фильме «Сто миллионов мужчин и одна женщина».





***
Весы в красной эмалевой краске. Подошла шляпка. Вот она смотрит на весы. Нет. Она смотрит на фрукт. Фрукт, который лежит. Шляпка отходит и опять появляются весы в красной эмалевой краске. Лежит фрукт. Кто-то стоит торгует.

 

Конец 1950-х - начало 1960-х.


Дизайн и поддержка -Сухарев